Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

fire

Стишит

Длинные гудки

Целуя кусок трофейного льда,
я молча иду к огню.
А. Башлачев

Больше огня, меньше сомнений!
Н. О.

И когда по ошибке зашел в этот дом
Александр Сергеич с разорванным ртом,
то распяли его, перепутав с Христом
и узнав об ошибке днем позже.
Б. Г.

1.
Подари мне прекрасный танцующий день,
чтобы ветер тонул в заповедной воде
и в блистающих солнечных пятнах.
Мы в нелепых попытках сбежать от земли
переходим посменно на мат и верлибр
(вот второе — совсем неприятно).

Пусть всегда ты готов к бесконечной зиме
и завален бессчетным количеством смет,
все в итоге приходит внезапно.
Бесполезно стучаться в закрытую твердь.
Запуская себя по застывшей Неве,
вытекаешь из жизни по капле.

Яркий праздничный нимб примеряет фонарь,
и за парой проследует новая тварь —
наплевать, что ковчег недоступен.
Ты играешь в царя головы и горы,
потихоньку готовишь направленный взрыв,
проводки зачищая под лупой.

Но в итоге опять получается пшик.
Ты прокисшую кожу пытаешься сшить,
а король-то по-прежнему голый.
Не осталось в запасе хороших примет.
Слишком долго шел звук, и рассеялся свет,
беззастенчиво выжжен глаголом.

Сам себе удивляясь, прощайся легко.
Дуракам, слава богу, не писан закон —
остаются пустые страницы.
Все вокруг заверте… — то ли брейк, то ли вальс…
Компиляция года сложилась в слова —
кроме них, ничего не случится.

2.
Будут у твоей зимы
длинные гудки.
Яркой листьев хохломы
дни так коротки.

Незаметно ляжет снег
где-то в декабре.
Кто вчера летал во сне,
может постареть.

Есть на кухне сладкий чай,
соль и черствый хлеб.
Очень просто замолчать
на пустой земле.

Сверху смотрит желтый глаз.
Темен небосвод.
Тот, кто там, забыл про нас,
но еще живет.

Полночь бьет 12 раз —
жалости не жди.
Если вспомнит он про нас,
вынесет вердикт.

Пальцы в рукавах согрей.
День заносит в дрифт.
Закрывай глаза скорей.
Бог с ним. Не смотри.

Набирай неверный пин.
Скоро станет лед.
Ляг под ним и долго спи,
словно все пройдет.

Collapse )
ebanis'!

Обредки

***
Последние двое суток в Питере практически непрерывно идет сильный дождь. Поэтому у меня нет ни одного логического объяснения, зачем под окном только что (в час ночи), поливая, проехала поливальная машина.

***
Я бы дорого дала, чтобы узнать, о чем была беседа только что прошедших под моим окном (количество и гендерный соств неизвестны), но достался мне лишь мужской выкрик: «Я князь! Аристократ! Поэт! И жрать говно — не стану!»

***
Не знаю, почему сейчас вспомнила самую внезапную эмэмэску в жизни. Питер. Середина декабря. Дубак. Метель. Тьма. Мы с коллегами во дворе нервно пытаемся удержать сигареты в коченеющих пальцах. И тут телефон приносит весть от друга-оператора, снимающего на другом конце света: «В ущелье Нгоро-Нгоро — гроза. Бабуины волнуются и кричат».

***
23 июня. Только что на моих глазах сосед выкинул в помойку рыжий скелет елки, обмотанный «дождиком».

***
Середина июня, мелкий холодный дождь. Выгоняю себя из дома по делам. Иду и уныло думаю: «_Это_ мой город, блядь...» Мимо с веселым дребезгом проносится раздолбанный в говнину мусоровоз, из открытых настежь окон которого _орет_ аквариумовская «В центре циклона». Я иду и думаю: «Это _мой_ город, блядь!»

***
Ремонт это... когда ты не знаешь, где молоток, но у тебя есть каменный бобер из Перми.

***
Ремонт это... насыпать дюбелей себе в «Доширак».

Collapse )
orange glasses

Стишит



Оголенный провод

Сплюнутое в колодец быстро летит обратно.
Бог метит шельму татухой с изнанки кожи.
Вот и гадай, что за рисунок такой занятный.
Только моргнешь — сегодня уже и прожил.

Значит, на пятки опять наступает завтра,
требует жизни, танцев, прогулок, песен…
Книгу откроешь — окажется, сам же автор,
и дочитать приходится, хоть ты тресни.

Лезешь в слова и тонешь, не зная броду.
В поисках смысла теряешь источник смысла.
Кормишь в себе зверей ледяной природы —
думаешь, это поможет остаться чистым.

Звери смеются, едят и смеются снова,
но не уходят — здесь слишком тепло и сытно.
Ты под ключицу вшил оголенный провод,
чтобы усилить чувство вины и ритма.

Мимо, хвостом пылая, свистят кометы,
и тяжело устоять на земле покатой.
Ты балансируешь, думая, что бессмертен…
Небо заполнено светом. И сладкой ватой.

14.06.16 г.
ebanis'!

Обредки

***
В метро мужик вез наковальню. Периодически он к ней наклонялся, ласково гладил, улыбался и что-то интимное нашептывал.

***
NN: Т. е. встречаться в шаббат. В «Бекицере». На улице Рубинштейна.
Kshk: У тебя проблемы с местом, с днем, с временем?
NN: У меня проблемы с тем, что я русский мальчик.

***
Сложно проследить ход мысли доставщиков еды, когда к супу, омлету и овсянке в качестве приборов прилагаются палочки.

***
«Паб "Старый аббат"» находится на Большой пороховской улице, в пяти минутах ходьбы от Детской библиотеки № 4.» По замечанию неколлеги, скорее всего, его посещают очень начитанные дети.

***
Иногда нельзя не задаться вопросом «почему я?». 4:30 утра. Тихий Мосбан. Постоянная, как мы помним, угроза терроризма. Прохожу через рамку. Пищит. Вопросительно смотрю на охранника. Вдруг он улыбается и начинает исполнять довольно залихватский танец в русском стиле, дробя ногами, разводя руки и прихлопывая. Довольно смотрит на мое лицо и подытоживает: «А новый сигнал тревоги — вот: пара-пара-пам, пам!» «Ералаш», ага, понятно.

***
Мусолю детектив. На практику в больницу приходят студенты. Руководитель практики заранее прочел их фамилии и пытается вычислить, кто есть кто. Единственная девушка — это просто. Носитель известной аристократической фамилии — по династическим чертам. Но дальше — внимание! — «а еще он сразу узнал Гольдберга». Мне таки все ясно.

***
В рекламе «Мегафона» писатель начинает роман фразой «плыли дни». Всё, чувак. Не надо больше. Уже ясно, что роман будет хуевый, без вариантов.

***
Katherine Molochnikova: «Отправление из Китая пересекло границу Китая.» Люди, которые сайт почты России делали, использовали встроенный бродскогенератор?
NN: с другой стороны, что ты можешь оспорить из этого сообщения?
Katherine Molochnikova: Ничего. Я в восхищении и немного медитирую на эту фразу.

Отправление из Китая пересекло границу Китая.
Отправление из Лаоса пересекло границу Лаоса.
Снег еще не выпал, а может, уже растаял.
Быть генератором Бродского очень просто.

Отправление из России спокойно лежит на месте.
Отправление из России не надо трогать руками.
Отправление из России — оно как слово из песни.
Отправление из России границ не пересекает.

***
Извините, только мне в рекламе «Сиалор — доступный Протаргол» чудится что-то эльфийское?

***
Катерина: — Последний. И перестану тебя мучить стихами, честное слово.
NN: — Я же в них ничего не понимаю. Ну как можно мучить собаку Кандинским?

Collapse )
EGP vyglyadyvat'

Чудеса гидравлики

Это уже было здесь. Но, как встречу поэтов, сразу вспомню, насколько актуально. Т. ч. уж пусть еще раз.

***
У всякой поэтессы — очень тонкая душевная организация. И она, если над ней смеются, сильно переживает и плачет, а иногда даже хуже. Так вот, про «даже хуже». Однажды поэтесса З. пришла туда, где было много других поэтов. Поэты читали стихи, жрали конфеты и пили чай. Поэтесса З. расслабилась от конфет и засмеялась очень невовремя — как раз тогда, когда стихи читала поэтесса М., тоже ранимая. Поэтесса М. немедленно ранилась смехом поэтессы З. и замолчала, поджав губы. Поэтесса З. перестала смеяться и, в свою очередь, обиделась на поэтессу М. за излишнюю нераскованность. Некоторое время поэтессы З. и М. буравили друг друга взглядами.
З. не выдержала первой. Она вскочила из-за стола, закрыла лицо руками и с громким отрывистым криком: «Это фарс! Это фарс!» — побежала налево по длинному коридору, не разбирая дороги.
Тогда молодой и циничный поэт Е. вскочил из-за стола, закрыл лицо руками и с не менее громким отрывистым криком: «Это фарш! Это фарш!» — побежал по тому же длинному коридору направо. Поэтесса М. удовлетворенно вздохнула, надкусила пятую конфету и шумно глотнула чай.

***
Как-то поэт В. читал другим поэтам очень длинное стихотворение (почти поэму), а другие поэты изнемогали. Стихотворение (почти поэма) было про нелегкий жизненный путь и состояло из куплетов, перемежающихся рефреном «Мой “Титаник”». Минуте примерно на 15-й, после где-то двадцатого мойтитаника, окончательно изнемогший поэт Л. начал из-за спины поэта В. показывать остальным поэтам лист формата А4, на котором крупными печатными буквами было выведено: «Мойте Танек!». Поэты начали издавать странные хрюкающие звуки. Поэт В. обиделся, но гордо вскинул голову и читал еще 15 минут. До полной и окончательной победы.

***
Как-то незнакомый никому молодой автор читал стихи другим поэтам. Все стихи — длинные, да еще с большими эпиграфами. Стиха после десятого спросил:
— Это ничего, что я так много читаю?
— Это — ничего. Главное, чтобы вы много не писали, — ответил желчный поэт Н.

***
Критик А. разгромил подборку поэта Ш. в журнале «З.». С этого момента поэт Ш. в любом разговоре с поэтами неизменно упоминал: «А. написал про мои стихи много плохого. Естественно, мне совершенно все равно. Совершенно. Вы не поверите, насколько мне все равно. Где я как поэт, а где А. как критик! Разве я мог обратить внимание на его слова? Конечно, нет. Мне совершенно, абсолютно все равно! Но, если вам не все равно, вы, конечно, можете при встрече сказать А., насколько он не прав. Или написать комментарий в его ЖЖ. Но, конечно, если вас это беспокоит. Потому что меня это не беспокоит вовсе!»

***
Поэты К. и Г. были очень мужественными. Они любили выступать на сцене среди множества свечей, биться на мечах и громогласно читать стихи про рыцарей. Однажды они вышли на авансцену и начали сообщать другим поэтам что-то фантастически угрожающее.

— Я откую тебе меч! — кричал поэт К., свирепо вращая глазами в сторону поэта Г.
— Не откуешь! — возражал ему поэт Г.
— Я откую тебе меч! — ревел поэт К.
— Не откуешь! — не сдавался поэт Г.
Внезапно из темного угла зрительного зала раздался спокойный голос поэтессы С.: «Если ты, К., немедленно не отстанешь от Г., я собственноручно отмечу тебе куй».
Поэт К. не обиделся, не бросил меч и не убежал за сцену с отрывистым криком, закрыв лицо руками. Потому что у поэтов немного более толстая душевная организация, чем у поэтесс. Совсем немного...

***
Поэт Л. любил порою выражаться красиво и витиевато. Эта его особенность всегда давала о себе знать, когда в поэтический организм попадало некоторое количество алкоголя. Так, однажды, пребывая в слегка измененном состоянии сознания, он возжелал чем-нибудь одарить молодую поэтессу А. Порылся в карманах и достал оттуда иностранную монетку.
«Вот тебе, А., франк, — гордо сказал он. И подумав немного, добавил: — Возьми его. И мусоль в своем девичьем несогласии с природой!»

***
У поэта В. был длительный роман с поэтессой Ч. Потом поэтесса Ч. начала изменять ему с прозаиком Ю. и, в итоге, ушла к нему совсем.
«А ведь я любил ее, — со сдержанным достоинством жаловался поэт В. остальным поэтам. А потом всегда добавлял тоном выше и уже гораздо нервнее. — Между прочим, она осталась должна мне 1000 долларов. Но я ведь про это сразу, сразу забыл!»

***
Страдая от непризнанности, трепетный поэт Ф. долго читал заунывные стихи про неразделенную любовь поэтессе А. Когда дошел до стиха со строками «…и боль излил я на паркет, слезами окропив свою корму», А. вежливо прервала его и серьезно сказала: «Знаешь, Ф… поэт ты, конечно, не очень. Но зато поэтесса — просто отличная!»
Поэт Ф. очень обиделся, написал об этом стихотворенье, но уже не стал читать его поэтессе А. И даже расфрендил ее в ЖЖ. Навсегда.

***
Поэт Н. любил звонить поэтессе С. по ночам и читать свои новые стихи. Поэтесса С., будучи поклонницей творчества поэта Н., всегда внимательно выслушивала и даже делала критические замечания.
Свои рифмованные излияния поэт Н. всегда заканчивал одной и той же фразой. «Понимаешь, С., — задушевно говорил он. — Вообще-то, я все это пишу совершенно другой женщине. Но она нихуя не понимает в стихах и вообще не любит, когда ей звонят посреди ночи».

***
Когда поэты культурно развлекались в общественных местах, после третьей кружки пива поэт Н. брал шею поэтессы С. в борцовский захват и начинал читать стихи ей на ухо, немилосердно щекоча бородой.
Остальные поэты интересовались, как же С. это терпит. «Да ничего, — отмахивалась поэтесса C. — Это же дело привычки. Я точно знаю: он прочтет три своих стиха, потом — два Бродского. А потом потянется к четвертой кружке пива. Тут-то я всегда и выскальзываю!»

***
Поэт Н. очень любил авторскую песню и сам ей грешил. Поэтому все, что хоть отдаленно ритмически напоминало ее, немедленно начинало им пропеваться, за что он бывал неоднократно жесткое изглумлен прочими поэтами.
Однажды поэт Н., молодой поэт Е., непоэт А. и поэтесса С. ехали на поезде из Петербурга в Москву.
— Какой конденсат на стекле… — задумчиво сказал непоэт А.
— Какой конденсат на стекле-э-э-э-э-э, а-а-а-а! — автоматически затянули на три аккорда поэтесса С. и поэт Е.
– Заметьте, коллеги, а я — удержался! — с непередаваемой гордостью отреагировал поэт Н.

***
Однажды раз поэты собрались обсудить творчество поэта Т. Вел обсуждение поэт А., гордый и седовласый. Он представил участников обсуждения.
— В том углу, — махнул он вправо седовласием, — у нас находятся поэты Г., Ч. и П. — сложившиеся литераторы.
— А здесь, — раздался ехидный голос из левого угла, — находятся поэтесса С., поэты К. и М. — литераторы разложившиеся!
Прочие поэты громко засмеялись. Поэт А. оскорбленно зазвонил в председательский колокольчик. Поэт Т. еще более оскорбленно сказал, что его поэзии не место в балагане, и покинул помещение, громко хлопнув дверью.
Вышедшие через час поэтесса С., поэты К. и М. нашли его в 10 метрах абсолютно пьяным. «Никто, — вещал Т. в пространство, — никто в наше время не понимает искусство!»
С этими словами он сел в урну и разрыдался.

***
Поэт В. много лет страдал от неразделенной любви к поэтессе Р. и все время угрожал ей суицидом различных видов. Однажды он пришел к поэтессе Р. домой и заявил, что, если она немедленно не ответит на его пылкие чувства, он бросится с балкона 3-го этажа. Поэтесса Р. отказалась от чувствораздела, и поэт В. побежал на балкон в уверенности, что поэтесса Р. последует за ним.
В этот момент раздался звонок в дверь входную, и поэтесса Р. развернулась на 180 градусов от балкона и пошла отпирать. К ней пришли поэты Н. и Ю., и они немедленно начали культурно отдыхать, причем не в комнате с балконом, а в кухне. Поэтесса Р. благополучно забыла о существовании, так сказать, с другой стороны квартиры поэта В.
Поэт же В. около получаса терпеливо просидел на балконных перилах, ожидая, когда поэтесса Р. позовет его обратно, чтобы гордо отказаться. Еще через полчаса пошел дождь, поэт В. очень замерз и понял, что не дождется поэтессу Р. Он попытался открыть балконную дверь и с ужасом понял, что она захлопнулась, причем открывается только изнутри, а свой мобильный он оставил в квартире.
Чувство собственного достоинства не позволяло поэту В. стучать и кричать. На его счастье, через некоторое время на балкон выбрался покурить поэт Н. Он увидел поэта В., но, будучи в состоянии культурного отдыха, не узнал его, а, напротив, с криком: «Воры, воры!» — ударил кулаком по лицу.
На крик прибежала поэтесса Р. Ей стало стыдно, что она забыла про поэта В. на балконе, она позволила ему пройти в комнату, сесть у ее ног и послушать, как она читает свои новые стихи.
С тех пор поэт В. угрожал поэтессе Р. отравлением газом, повешением, резаными венами… но никогда — прыжками с высоты.

***
Поэтесса Я. очень любила аплодисменты, но считала их пошлостью. Поэтому, собираясь читать стихи, всегда сажала в первый ряд своих многочисленных поклонников, а когда они, впав в экстаз, начинали аплодировать, красиво останавливала их вскинутой ладонью и с легкой укоризной произносила: «Ну я же просила не аплодировать, ну не надо, пожалуйста…»

***
Поэт Ц. жил в Чехии, а поэт Э. — в США. Они постоянно спорили, кто из них больше любит Россию, и периодически устраивали в ЖЖ акции в ее защиту — то Путина анафеме предадут, то в поддержку вырубаемых березок выступят, то еще что-нибудь такое учудят… Во время каждой такой акции они страшно ссорились, громко ругались и банили друг друга на десять жизней вперед. Но потом опять приходило время выяснить, кто больше любит Россию, и баны снимались. Поэт Ц. и поэт Э. не могли друг без друга, как Герцен и Огарев, как Бойль и Мариотт, как Склодовская и Кюри…

***
Поэт М. на своих выступлениях почему-то очень любил петь по-французски. Выступления, как правило, проходили в залах с не очень хорошей аппаратурой, поэтому французский получался, в лучшем случае, достаточно сиплым, в худшем – унылой какофонией.
После очередного выступления поэта М. (и, соответственно, нескольких песен) прочие поэты собрались для обсуждения этого замечательного события. В общем и целом, поэта М. обижать никому не хотелось, потому что в обиженном состоянии он имел привычку топать ногами и громко плакать. Обсуждение проходило, можно сказать, весьма благостно. Поэт М. расслабился и имел неосторожность задать вопрос: «А что вам больше всего запомнилось?»
Тут не выдержал поэт Б. «Мне, — четко артикулируя, сказал он, — больше всего запомнилось, как поэтесса С. на весь зал прошипела тебе: “Микрофон фонит, отойди от колонки, мудила!”»

***
Однажды поэтесса Б., почти юная и чрезвычайно вдохновенная, читала стихи звонким, срывающимся от волнения голосом. «Луч плывет… — красиво поводя руками, сообщала она другим поэтам. — Чудеса гидравлики!»
Поэт Д. оценивающе посмотрел на коленки поэтессы Б., видные под полупрозрачной нарядной юбочкой. Потом устало побродил взглядом по лицам других поэтов. Опять вернулся к коленкам поэтессы Б.
«Хуй встает, — пробормотал он довольно слышно. — Чудеса гидравлики!»
  • Current Music
    Tom Odell — Can't Pretend
ebanis'!

Обредки

***
Пьяный не то что в блюз, а в панк-рок мужик у супермаркета, икая, сообщил всем желающим его слушать: «Младенец Иисус появился у девы Марии тем путем, который вы и вообразить не можете! В честь этого я напьюсь путем, который ведом всем!»

***
Хороший день. Сначала в супермаркете ко мне бросилась растрепанная женщина с криком: «Прости, Федор!» Будучи Николаем (все же знают, почему я Николай?), простить достаточно быстро не успела, и она убежала.
Дальше — больше.
На пустом переходе со мной ждет зеленый только одна женщина. И всем телом толкает меня в бок. Раз. Два. Три. Не выдерживаю, доброжелательно интересуюсь, что происходит.
— Знаете, — отвечает она с полным осознанием собственной правоты, — мне кажется, Вы где-то не там стоите.
— В смысле — «не там»? — оживляюсь я. — Места же куча.
— Куча, — соглашается дама, снова толкая меня всем корпусом. — Но Вы не там стоите. И вообще, знаете что?!
— Что? — предчувствую развязку я.
— Попробовали бы Вы, как я, без мужа, когда только Франциск Азисский — твой дружочек!
Тут зажегся зеленый, и мы мирно разошлись. Ну, что сказать... без мужа-то — нормально, пробовала. А вот Франциск... может, и правда стою где-то не там?
Р. S. И я знаю, как правильно звучит Франциск. Но, как сказали, так и записала.

***
Хорошо, расскажу, почему я Николай.
Почти восемь лет назад я пришла работать в нашу уютную гетточку, через некоторое время наступило время получения зарплатной карточки. И я отправилась в банк. Сообщила банковской девочке, из какой я конторы. Она достала листочек, где, кроме моих ФИО, значились ФИО еще одной девушки и дизайнера Коли. Банковская девочка внимательно посмотрела на меня. В список. Опять на меня. И довольно уверенно спросила: «Вы — Николай?» Я такие моменты очень люблю. Мне сразу становится интересно жить. Поэтому я очень доброжелательно улыбнулась и ответила: «Оп-па! Еще раз попробуйте». Она опять посмотрела в список. И на меня. И в список. И на меня. И уже чуть менее уверенно спросила: «Нет?..» Когда я рассказала все это дома, родители обрадовались и заявили, что ни у кого нет дочери Николая, а у них будет. С тех пор у нас есть домашний сериал «Ее звали Николай».

***
Рекламный щит «Иерусалим — ваш новогодний подарок!», согласитесь, настораживает. Во-первых, таки чей — «ваш»? Во-вторых, мы таки ничего не дарим просто так. Тем более, ненавидимый прокуратором город. Тем более, неизвестно кому (см. «во-первых»).

***
В ранней ночи возвращаюсь домой. Во дворе на детской площадке — романтика в полный рост: на бортике песочницы горят уличные свечи, стоят два бокала и бутылка шампанского. Лежит букет роз в целлофане. Он. Она. Он нежно берет ее руку в свою. Кажется, назревает предложение...
Я подглядываю — интересно же. Он открывает рот. И... «Боже мой, молодые люди, какая прелесть!» — бодро раздается откуда-то из голых кустов. Мы дружно вздрагиваем. Разумеется, это мой давний знакомец, интеллигентный бомж. «Какая прелесть! — еще более восторженно повторяет он. — Здесь так и просится что-нибудь из Гейне!»
Молодые люди вполне оправданно впадают в ступор. Бомж отставляет ногу и с выражением заводит бессмертное: «Выхожу один я на дорогу, под луной кремнистый путь блестит...» Внезапно романтический момент прерывает громкая отрыжка, знаменующая появление бессменного напарника интеллигента — амбала Андрюшеньки.
Дева хватает букет и начинает методично охаживать им несчастного несостоявшегося жениха, выкрикивая: «Всегда! Ненавидела! Твои! Дебильные! Приколы! В пизду! Такую! Романтику!» Разворачивается на каблуках. Уходит. Секунд через десять, выкрикнув что-то невнятное, бедолага устремляется за ней.
«И звезда, так сказать, с звездою говорит! Да-с...» — с большим чувством произносит мой любимец. И они с Андрюшенькой неторопливо и согласно растворяются в ночи, причем последний не забывает прихватить так и не пригодившееся шампанское.

Collapse )
ebanis'!

Обредки

***
Одной из моих первых серьезных работ было основание корпоративной газеты «МастерОК» в строительном холдинге. На самом деле, он был не только строительный — к нему еще прилагались мельничный комбинат, завод клея и щебеночные карьеры. И вот как-то раз в карьере (на заводе при нем, то бишь) открывали новый перерабатывающий цех. Меня повезли туда, недвусмысленно намекнув, что я должна взять интервью у директора. И, что если не получится, мой испытательный срок пойдет к ебеням. А я — молодая мать с мелким ребенком без особой поддержки. Работа нужна кровь из носу, тем более, по специальности. И я очень боялась этого задания. Как выяснилось, не зря...

Директором карьера оказался 2-метровый мужик по фамилии Черноморец, общавшийся исключительно двумя словами... ну, или не словами: «надь!» и «ёбть!». В зависимости от интонации подчиненные их как-то истолковывали, но для интервью было явно маловато. Я бегала за ним с вопросами, но в ответ получала только два сакральных междометия.

Отчаявшись, попытала счастья у его зама и главного инженера. Эти были куда интеллигентнее, но довольно безжалостны. Их сильно забавляли мои попытки, и помогать мне мужики желанием не горели.

В конце адова дня, намерзшись в карьере, я угодила за банкетный стол — бешеный, с черной икрой, целиковыми гусями-поросями. Но мне все было немило. И вдруг осенило: первый тост скажет директор холдинга, а второй — директор завода. И вот из второго-то тоста я точно что-то выжму. Не сможет же он ограничиться надёптем! И вот — долгожданный момент. Черноморец встает. Во весь свой рост. Невероятный. Я, затаив дыхание, включаю диктофон. Он поднимает рюмку водяры... томительная пауза... И веско произносит: «Чем мы стараемся, надь, тем продолжается, ёбть!»

Это первая часть — мой полнейший провал. Вторая — про чудесное спасение.
Краем уха я услышала, как те самые главный инженер и зам беседуют увлеченно о направленных взрывах. А я-то выросла на краю алмазного карьера, знаю об этом с детства — нас и на экскурсии таскали, и отец объяснял. И я вступила в разговор. Решительно. Они охуели. Начали меня спрашивать, что и как. Услышали про Мирный. Переглянулись. Налили мне водки (и пришлось выпить, да). И в два голоса наговорили мне статей на пять. А потом еще и взяли на себя согласование текста со своим дивным начальником.
Испытательный я прошла. А подписанную Черноморцем статью ехидно назвала цитатой из БГ вполне в стиле оратора — «Нет движения, кроме вперед».

***
На последнем абзаце подтверждения бронирования агентство проката машин неожиданно заговорило фром итц харт. Ну, т. е. не совсем неожиданно — звоночек был в слове «цхецк ин». А потом...
«Вехицлес муст бе ретурнед то тхе Центауро цар парк. Он арривал ыоу wилл гивен море специфиц детаилс анд а мап оф тхе ареа.»

***
Стою на переходе, жду зеленый. Получаю ощутимый толчок в поясницу. Поскольку с обеих сторон от меня места предостаточно, списываю на случайность. Получаю второй толчок. Третий. Таки оборачиваюсь — с выражением нескрываемого интереса на лице. Молодая женщина. Сильно беременная. Собственно, животом меня и фигачит. Ладно, думаю, пообщаемся.
— Вы что-то хотели? — любезно спрашиваю.
— Дорогу перейти! — весьма воинственным тоном.
— Ну, во-первых, места предостаточно, и толкаться не стоит. Во-вторых, все равно горит красный... — продолжаю быть любезной.
— Но я беременна! — хлопает она по столу совсем не тайным козырем.
— Тем более! — добавляю в голос твердости. — Мне гражданская сознательность не позволяет вас на красный пропускать.
— При чем тут гражданская признательность? — сердится женщина. — Вы что, не видите — я бе-ре-мен-на! У меня будет лялечка!
— Очень хорошо вижу, — торжественно соглашаюсь. — От души поздравляю. Вот, кстати, зеленый зажегся. Идемте?
— Да мне вообще туда не надо! — злобно шипит носительница пузожителя. — А вот вы такая злая, потому что не беременная! У вас детей никогда не будет! И у детей ваших тоже не будет детей!

Эта странная формула меня несколько нарушила, и я ушла на долгожданный зеленый, размышляя, что таких беременных надо показывать на курсах подготовки чайлд-фри — для укрепления решительности учащихся.

Collapse )
ebanis'!

Обредки

***
У меня — очень нежные отношения с продавцом лепешек на тандыре. Немудрено — меня вообще любят средиземноморские и восточные мужчины. Но сегодня, наконец, его подсознание вырвалось из плена условностей. «Вот твоя сдача, дорогая, — протягивает деньги. — 20… грудь… ой, прости, рублей!»

***
С появлением в моей жизни хамелеона Бенедикта появились и соответствующие тревоги. Например, сегодня меня тревожит гибель колонии зоофобосов.
Вас — нет? Какие вы черствые!

***
Очень многие мои рассказы начинаются с «сидела я себе, никого не трогала…». Это — чистая правда! Например, сегодня я абсолютно никого не трогала в метро — читала. Мы с очередным маньяком мирно кого-то потрошили. Рядом плюхнулось тело, и я моментально подкатившим к горлу комом почувствовала запах «Агдама» с желтой этикеткой (кто в теме, тот поймет). Машинально скосила глаза на источник запаха, который предсказуемо воплотился в не очень чистую мужскую особь 40 – 55 лет, грязная джинса, зачес через лысину. И тут случилось страшное — случайный взгляд был воспринят как проявление интереса. «Я вижу, вы человек творческий?..» — полувопросительно сказал особь. Я этот вопрос обожаю всеми фибрами. Дело в том, что мне его задают с прямо-таки пугающей регулярностью (даже когда не выбриваю висок). Его задал даже г-н полицейский, прибывший на вызов в 4 утра, когда нам хулиганы разбили три стеклопакета. Пока я писала заявление, он пытался побеседовать со мной о Софокле…
Кроме того, я вообще людей не очень (как сказала коллега, «немножечко бука»), а тут еще провела ночь наедине с далеко не самыми веселыми мыслями. Немудрено, что в ответ на вопрос особи моя нижняя челюсть невольно поползла вперед, как у Чужого. Но воспитание все же остановило ее, а брови и плечи изобразили нечто среднее между унылым согласием и «ради бога, отъебись!». Видимо, вторая эмоция показалась особи менее выраженной, поэтому он с готовностью продолжил:
— Я и сам — человек глубоко, сугубо, можно сказать, творческий! — утыкается в мое угрюмое молчание и смотрение в книгу, но куда там — не сдается. — Вообще я — автор-исполнитель, у меня есть три магнитоальбома! — очень гордо. — А еще я пишу стихи, и, если Вы наконец на меня посмотрите, буду Вам их читать, и Вы меня непременно полюбите, непременно! Не было еще случая, чтоб меня не полюбили за стихи! Вы меня полюбите! И весь мир полюбите! Полюбите вообще все!
Ну, мое отношение к стихам и их авторам-исполнителям — дело известное. Понятное дело, тут Чужой во мне все-таки взял верх, я открыла рот, чувствуя, что капающая с челюсти кислота уже готова прожечь переборки вагона метро.
— Я, — говорю громко и четко, — и сама могу Вам стихи почитать. Пока Вы все не возненавидите. И, очень прошу, не дышите, пожалуйста, на меня перегаром.
И тут он вскакивает, как ошпаренный. Встает надо мной. «Во весь свой рост невероятный», разумеется. И вещает сверху:
— Вы сейчас не мне рану нанесли. Очень большую. Огромную. Вы сейчас Поэзии рану нанесли. Всему Искусству! И мне надо еще три остановки проехать, но я сейчас выйду. Потому что не могу ехать с Вами в одном поезде! Вы отравляете мой воздух! — и начинает картинно рвать ворот рубашки. — Из-за таких, как Вы, Маяковский застрелился и Цветаева повесилась! И, если со мной что-то случится, это будет на Вашей совести! — тут, к счастью, открываются двери, и особь выкатывается на платформу.
— Хуясе! — восхищенно выдыхает молодой человек в спортивном костюме, сидящий с другой стороны от меня, который с какого-то момента, оказывается, начал следить за шоу — Я поэт, зовусь я цветик, от меня вам всем минетик! — и, надо сказать, я была с ним внутренне солидарна.
Задвинула челюсть на место, и мы с маньяком поехали дальше, на всей метрополитенной скорости уносясь от раненого Искусства, разумеется, по-прежнему оставаясь перед ним в большом долгу.

***
Не знаю, почему на работе в туалете это, но теперь уже хочется увидеть там швабру «для веры» и мусорку «для любви». А поганая молодежь предложила еще надпись на унитаз «для молодости».



***
— Да ты бы видела, что у него сотворилось с лицом… это были даже не сложные щи…
— Минестроне?
— Хуже. Это было выражение лица «крем-супа из лосося со шпинатом и белыми грибами, подается с теплым хлебом домашений выпечки и маслом с травами».

Collapse )
bright

НГ-цЫкл

БУМАЖНЫЙ СНЕГ

Горит, горит звезда моих полей…
Н. Рубцов

Мне не нравится что я смертен,
мне жалко что я неточен.
А. Введенский

Чу, смотри — Есенин гулкой ранью
проскакал на розовом слоне.
Б. Г.

1.
В гортани застрял мотив — минорный, затертый, плоский.
И маслом прогорклым вниз летит бутерброд моста.
Антоновский терпкий бок — мы быстро догрызли осень.
Теперь — суета сует и прочая суета.

И взгляды в волшебный шар, что выпер из елки боком,
и пробки гусарский взлет, шуршащий мишурный блеск…
С верхушки звезда полей мигнет сауроньим оком,
копытцами пнет в ребро проспавшийся мелкий бес.

А в небе вокруг звезды — морозная злая просинь,
похоже, с другой звездой не вяжется разговор.
Висит мандарин луны, и корка насквозь промерзла.
Декабрь с январем поют, сливаясь в нестройный хор.

Гирлянды горят взахлеб, в коробках лежат подарки,
летит распродажный дух над потной чужой толпой,
и стразовые крыла блестят нестерпимо ярко,
и путь его строг и прям — каникулы и запой.

Тяжелый изгиб Невы прижал и не отпускает,
втыкается в бок перо отточенной красоты.
Вот полночь наотмашь бьет, и поступь ее легка, и
чаша ее полна… и мысли твои пусты.

2.
Истово худеет календарь.
год идет (бежит? летит?) к финалу,
сам с собой играя в города.
Города при этом ждут сигнала
окунуться в пьяное ничто,
в вороха оберточной бумаги…
Дед Мороз, босой, как Лев Толстой,
ставит к батарее банки браги.
Ни к чему заметки на полях,
ни к чему записки на манжетах.
Прочно на ребре стоит земля.
Равномерно крутится монета.
СМИ жуют огрызки новостей
(типа, белый свет сошелся клином).
Где-то в безымянной высоте
желтая всплывает субмарина.
На борту, конечно, Джордж и Джон,
Дженис, Боб, Лу, Фредди, Джим и Джимми —
распевают праздничный канон,
позабыв про бремя, время, имя…
Няня продает из-под полы
томик виршей, выпивку и кружку.
А звезда по имени Полынь
выглядит затейливой игрушкой.

Collapse )
EGP facepalm

"...жалеть тебя глупо и странно. А любить... так люблю я. Отстань."

Животиной нерусской цветной
у помойки стоит «Мини-купер».
Черный ворон кружит над страной,
чтоб не впасть в окончательный ступор.

А страну атакуют враги:
черножопые, геи, пиндосы,
этот сраный Моссад (или Мо’ссад?).
Не склоняй головы. Не беги.

Вот поднимемся скоро с колен –
и покажем! Мы всем им покажем!
Враг пред нашей березкой в пейзаже
упадет, покорён и смирен.

Есть и Пушкин у нас, и Толстой –
не обидно за эту державу.
Мы покрыты и верой, и славой –
что нам всем европейский отстой…

О, духовность родная моя…
О, родимых полей изобилье…
Православно. Нарядно. Всесильно.
Не дадим никому нихуя!

Мракобесная ночка темна.
Вьется ворон усталою точкой.
А под вороном кружит страна…
и заливисто, сука, хохочет.